НАПОМИНАНИЯ ДЛЯ ПРОДВИНУТОЙ ДУШИ 4 страница. «И никто на самом деле не страдает?

12345

«И никто на самом деле не страдает? Вместо крови — лишь красная краска, и слезы от лука?»

«Нет, это настоящая кровь», — сказал он. «Но судя по тому, как это влияет на наши истинные жизни, это все равно, что киношная кровь из кетчупа».

«А реальность?»

«Реальность божественно индифферентна, Ричард. Матери все равно, какую роль играет ее дитя в этих играх: один день он — „злодей“, другой день он — „сыщик“. Абсолют даже не знает о наших иллюзиях и играх. Он знает только Себя, и нас в своем подобии, совершенных и законченных».

«Я не уверен, хочу ли я быть совершенным и законченным. Расскажи о скуке…»

«Взгляни на небо», — сказал он, и от столь резкой перемены темы, я невольно взглянул на небо. Там высоко‑высоко летели перистые облака, и восходящая луна серебрила их края.

«Прекрасное небо», — сказал я.

«Оно совершенно?»

«Конечно, Дон, небо всегда совершенно».

«Ты хочешь сказать, что несмотря на то, что небо меняется каждую секунду, оно всегда совершенно?»

«Ура, я молодец. Да!»

«И море всегда совершенно, и тоже всегда меняется», — сказал он. «Если бы совершенство было застоем, то рай был бы болотом. А Абсолют тебе вовсе не болотный кулик».

«Постоянно меняющееся совершенство. Да. Согласен».

«Ты согласился с этим уже давным‑давно, если уж говорить о времени».

Мы шагали по дороге, и я спросил. «Дон, а тебе не скучно оставаться только лишь в одном измерении?»

«А я что, остаюсь только в одном измерении? А ты?»

«Почему, все, что я ни скажу, все неправильно?»

«А что, все, что ты ни скажешь, все неправильно?» — повторил он.

«Я думаю, что занялся не своим делом».

«Может лучше займешься торговлей недвижимостью?» — подсказал он.

«Недвижимостью или страхованием от несчастных случае».

«В торговле недвижимостью, кстати, скрыто большое будущее».

«Ну ладно, я пошутил», — сказал я. «Не надо мне будущего. Ни прошлого. Я уж скорее стану добрым старым Мастером Мира Иллюзий. Похоже на это уйдет где‑то неделя?»

«Ну, Ричард, я надеюсь, что не так долго!»

Я пристально посмотрел на него, но он не улыбался.

Дни совсем перепутались.

Мы летали как всегда, но я перестал различать это лето по названиям городов, или по выручке от нашей работы. Я начал делить это лето по тому, чему я научился, по разговорам, которые мы вели, когда работа заканчивалась, по чудесам, происходившим время от времени до тех пор, пока я наконец не узнал что они — вовсе не чудеса.

Представь себе образ прекрасной справедливой и совершенной Вселенной.

однажды прочитал я в «Справочнике Мессии»

А затем поверь только в одно: Абсолют уже создал ее в Своем воображении, и получше, чем смог это сделать ты.



День выдался спокойный… лишь изредка появлялись пассажиры. А в перерывах между полетами я учился разгонять облака.

Раньше я был летчиком‑инструктором, и я знаю, что ученики всегда самые простые вещи делают невероятно сложными; я это прекрасно знаю, и вот я снова стал учеником, яростно хмурюсь и сверлю взглядом тучи. Мне для начала бы побольше теории, а потом практики. Шимода улегся под крылом «Флита» и делает вид, что спит. Я тихонько пнул его в руку, и он открыл глаза.

«Я не могу», — сказал я.

«Нет, можешь», — сказал он и снова закрыл глаза.

«Дон, но я пытался. И в тот самый момент, когда я думаю, что что‑то начинает получаться, туча возвращается и начинает раздуваться еще больше прежнего».

Он тяжко вздохнул и сел. «Выбери мне облако. И, пожалуйста, поменьше».

Я выбрал самую здоровую и мрачную тучу на небе, высотой не меньше километра, облако клубящегося дыма, вырвавшегося из преисподней. «Та, что над силосной башней, вон там», — указал я. «Та самая, что начала чернеть».

Он молча взглянул на меня. «За что ты меня так ненавидишь?»

«Все потому, что я люблю тебя, Дон», — улыбнулся я. «Тебе не стоит размениваться на пустяки. Но если не нравится эта, я выберу что‑нибудь поменьше…»

Он еще раз тяжко вздохнул и снова посмотрел на небо. «Я попытаюсь. Ну, которая?»

Я глянул в высь. Туча, это чудовище, принесшее миллионы тонн дождя, исчезла; на ее месте осталась лишь неровная дырка, в которой сияло голубое небо.

«Вот это да», — тихо пробормотал я.

«Если уж взялся за дело…» — процитировал он. «Нет, хоть мне и хотелось бы принять все те восхваления, которые ты мне столь безмерно воздаешь, я должен чистосердечно признаться тебе: это очень просто».

Он указал мне на малюсенькое облачко, висящее над головой. «Вот. Теперь твоя очередь. Готов? Давай».

Я уставился на эту дымку, а она глянула на меня. Я попытался представить, что облако исчезло, представил себе вместо него пустое место, мысленно изжарил его тепловыми лучами, приказал ему исчезнуть и появиться где‑нибудь там, подальше. Прошла минута, пять, семь, и медленно‑медленно оно наконец исчезло.

«Ты не очень‑то скор?» — спросил он.

«Но это у меня вышло впервые! Я только начинаю! Наперекор невозможному… ладно, невероятному, а ты вместо похвалы говоришь, что я не очень‑то скор. Я — просто молодец, ты это сам знаешь».

«Поразительно. Ты был к нему так привязан, а оно все же исчезло».

«Привязан! Да я колошматил эту тучу всем, чем только мог! Шаровые молнии, лазерные лучи, пылесосы, размером с гору…»

«Отрицательная привязанность, Ричард. Если ты действительно хочешь, чтобы облако исчезло из твоей жизни, тебе ни к чему разводить вокруг этого столько шуму. Тебе надо лишь расслабиться и убрать его из своих мыслей. Вот и все».

Облако не знает, почему оно движется именно в этом направлении и именно с этой скоростью,

— вот, что было написано в книге

оно чувствует лишь побуждение…

вот куда надо плыть сейчас. Но небо знает, куда и зачем плывут облака и какая картина ими пишется, и ты, тоже, это узнаешь, когда поднимешься достаточно высоко, чтобы взглянуть за горизонт.

Каждая мечта тебе дается вместе с силами, необходимыми для ее осуществления. Однако, тебе, возможно, придется ради этого потрудиться.

Мы приземлились на огромном пастбище неподалеку от небольшого пруда, вдали от городов, где‑то на границе штатов Иллинойса и Индианы. Никаких пассажиров, устроим себе выходной, думал я.

«Послушай», — сказал он. «Впрочем, нет. Просто спокойно стой там и смотри. То, что ты сейчас увидишь вовсе не чудо. Почитай учебник физики… даже ребенок может ходить по воде».

Он повернулся и, словно не замечая, что там была вода, на несколько метров отошел от берега, шагая по поверхности пруда. Это выглядело так, будто пруд на самом деле был лишь миражом, родившимся в жаркий полдень над каменной твердыней. Он крепко стоял на поверхности, ни брызги, ни волны не заливали его летные ботинки.

«Давай», — сказал он, — «иди сюда».

Я видел это своими глазами. Это было возможно — ведь он стоял на воде, вот и я пошел к нему. Было такое ощущение, что иду по прозрачному голубому линолеуму, и я рассмеялся.

«Дональд, что ты со мной делаешь?»

«Я всего лишь показываю тебе то, чему все учатся рано или поздно», — сказал он, — «вот теперь ты и сам можешь».

«Но я…»

«Слушай. Вода может быть твердой», — он топнул ногой, и звук был такой, словно под ним был камень, — «а может и не быть». Он снова топнул и обрызгал нас с ног до головы. «Почувствовал? Попробуй сам».

Как быстро мы привыкаем к чудесам! Не прошло и минуты, как я начал думать, что хождение по воде возможно, естественно и… вообще, что тут такого?

«Но если вода сейчас твердая, как мы можем ее пить?»

«Так же как и ходить по ней, Ричард. Она не твердая, и не жидкая. Ты и я, сами решаем, какой она будет для нас. Если ты хочешь, чтобы вода была жидкой, думай, что она жидкая, поступай так, будто она жидкая, пей ее. Если хочешь, чтобы она стала воздухом, действуй так, будто она — воздух, дыши ею. Попробуй».

Может, это связано с присутствием столь продвинутого существа, подумал я. Может, таким вещам позволительно происходить в определенном радиусе, скажем, метров пятнадцать вокруг них…

Я встал на колени и засунул руку в пруд. Жидкость. Затем я лег на его поверхность, погрузил голову в синеву и, исполненный веры, сделал вдох. Казалось, что я дышу теплым жидким кислородом, дышалось легко и свободно. Я сел и вопросительно посмотрел на него, ожидая, что он без слов поймет то, что вертелось у меня в голове.

«Говори», — приказал он.

«Зачем мне говорить вслух?»

«Потому, что то, что ты хочешь сказать, точнее выразить словами. Говори».

«Если мы можем ходить по воде, дышать ею и пить ее, почему мы не можем то же самое делать и с землей?»

«Правильно. Молодец. Смотри…»

Он легко подошел к берегу, будто шагал по нарисованному озеру. Но в тот момент, когда его ноги ступили на прибрежный песок, он начал погружаться и, сделав несколько шагов, ушел по плечи в землю, покрытую травой. Казалось, что пруд неожиданно превратился в остров, а земля вокруг стала морем. Он немного поплавал в пастбище, плескаясь и поднимая темные жирные брызги, затем поплавал на самой его поверхности, а потом встал и пошел по нему. Неожиданно, я увидел чудо — человек шел по земле!

Я, стоя на пруду, зааплодировал ему. Он поклонился и зааплодировал мне.

Я подошел к краю пруда, подумал, что земля жидкая и тронул ее носком ботинка. По траве кругами пошли волны. Насколько здесь глубока земля? Чуть было не спросил я вслух. Земля будет настолько глубока, насколько я сам решу. Полметра, решил я, она будет глубиной полметра, и я перейду ее вброд.

Я уверенно ступил на берег и тут же провалился с головой. Под землей было черно и страшно, затаив дыхание, я рванулся на поверхность, стараясь ухватиться за твердую воду, уцепиться за край пруда.

Он сидел на траве и хохотал.

«Ты — блестящий ученик, знаешь?»

«Никакой я тебе не ученик! Вытащи меня отсюда».

«Сам вылазь».

Я перестал барахтаться. Я представлю землю твердой и смогу легко из нее вылезти. Я представил ее твердой и вылез… с ног до головы измазанный черной грязью.

«Ну, парень, и перемазался же ты!»

На его голубой рубашке и джинсах не было ни пылинки, ни пятнышка.

«А‑а‑а!» Я начал вытряхивать землю из волос и ушей. Наконец я бросил бумажник на траву, вошел в жидкую воду и начал чиститься традиционным влажным способом.

«Я знаю, есть и лучший способ чистки».

«Да, есть способ сделать это побыстрее».

«Уж пожалуйста не рассказывай мне о нем. Сиди там и хохочи, а я уж как‑нибудь сам до него додумаюсь».

«О'кей».

В конце концов, громко хлюпая ботинками, я побрел к самолету, переоделся и развесил мокрую одежду сушиться на стяжках крыльев.

«Ричард, не забудь то, что ты сделал сегодня. Очень легко забыть те моменты, когда ты понимал мир, и потом решить, что это был просто сон или чудо. Ничто хорошее — не чудо, ничто прекрасное — не сон».

«Ты сам сказал, что мир — это сон, и он прекрасен, иногда. Закат. Облака. Небо».

«Нет. Их образ — это сон. Красота реальна. Ты чувствуешь разницу?»

Я кивнул, почти понимая его. Позже я украдкой глянул в «Справочник Мессии».

Мир — это твоя ученическая тетрадка, страницы, на которых ты решаешь задачки.

Он нереален, хоть ты и можешь выразить в нем реальность, если пожелаешь.

Ты также волен писать чепуху, или ложь, или вырывать страницы.

Истинный первородный грех заключается в ограничении Абсолюта. Не делай этого.

Был свежий теплый полдень, ливень ненадолго прекратился, и тротуары, по которым мы шагали из города к самолетам, были все еще мокрыми.

«Ты ведь можешь проходить сквозь стены, да, Дон?»

«Нет».

«Когда ты говоришь „нет“, а я знаю, что на самом деле можешь, это означает, что тебе не нравится, как я сформулировал вопрос».

«Мы крайне наблюдательны», — сказал он.

«Все дело в „проходить“ или в „стенах“?»

«Да, но не только. Твой вопрос предполагает, что я существую в одном ограниченном пространстве‑времени и перемещаюсь в другое пространство‑время. Сегодня у меня нет желания соглашаться с твоими ложными предположениями обо мне».

Я нахмурился. Он знал, о чем я спрашивал. Почему бы ему не ответить просто на мой вопрос и дать мне возможность узнать, как он это делает?

«Этим я пытаюсь помочь тебе поточнее формулировать свои мысли», — сказал он мягко.

«Ну ладно. Ты можешь сделать так, чтобы казалось, что ты можешь пройти сквозь стену. Так лучше?»

«Да, лучше. Но, если ты желаешь быть точным…»

«Не подсказывай мне. Я знаю, как сказать то, что я хочу. Вот мой вопрос. Каким образом ты можешь переместить иллюзию ограниченного чувства личности, выраженного в этом представлении пространственно‑временного континиума, как твое „тело“, через иллюзию материальной преграды под названием „стена“?»

«Прекрасно!» — одобрил он. «Когда ты правильно задаешь вопрос, он сам отвечает на себя, не так ли?»

«Нет. Этот вопрос не ответил сам на себя. Как ты проходишь сквозь стены?»

«РИЧАРД! Ты был почти у цели, а затем все испортил! Я не могу проходить сквозь стены… когда ты говоришь это, ты допускаешь существование вещей, которых я вовсе не допускаю, а если и я начну думать так же, как и ты, то ответ будет: я не могу».

«Но так сложно, Дон, выражать все очень точно. Разве ты не знаешь, что я хочу сказать?»

«И от того, что что‑то очень сложно, ты не пытаешься это сделать? Научиться ходить вначале тоже было тяжело, но ты позанимался этим, и теперь, глядя на тебя, может показаться, что это вовсе нетрудно».

Я вздохнул. «Да. Ладно. Забудь об этом вопросе.»

«Я о нем забуду. Но у меня есть вопрос к тебе, а ты можешь?» Он глянул на меня с таким видом, будто ему было на это совершенно наплевать.

«Итак, ты говоришь, что тело — это иллюзия, и стена — это иллюзия, но личность реальна, и ее нельзя остановить никакими иллюзиями».

«Не я это говорю. Это ты сам сказал».

«Но это так».

«Естественно», — подтвердил он.

«И как ты это делаешь?»

«Ричард, тебе не надо ничего делать. Ты представляешь, что это уже сделано, вот и все».

«Надо же, как все просто».

«Как научиться ходить. Потом ты начинаешь удивляться, что в этом было такого сложного».

«Дон, но проходить сквозь стены для меня сейчас совсем несложно; это просто невозможно».

«Ты, наверное, думаешь, что если повторишь „невозможно‑невозможно‑невозможно“ тысячу раз, то все сложное для тебя вдруг станет простым?»

«Прости. Это возможно, и я сделаю это, когда придет время мне это сделать».

«Поглядите только на него, он ходит по воде, яко по суху, и опускает руки от того, что не проходит сквозь стены».

«Но то было просто, а это…»

«Утверждая, что ты чего‑то не можешь, ты лишаешься всемогущества», — пропел он. «Не ты ли неделю назад плавал в земле?»

«Ну плавал».

«А разве стена, это не просто вертикальная земля? Разве тебе так уж важно, как расположена иллюзия? Горизонтальные иллюзии легко преодолеть, а вертикальные нет?»

«Мне кажется, я начинаю наконец понимать тебя, Дон».

Он посмотрел на меня и улыбнулся. «Как только ты поймешь меня, придет пора оставить тебя на время наедине с самим собой».

На окраине городка стояло большое хранилище зерна и силоса, построенное из оранжевого кирпича. Казалось, что он решил вернуться к самолетам другой дорогой и свернул в какой‑то переулок, чтобы срезать путь. Для этого надо было пройти сквозь кирпичную стену. Он круто повернул направо, вошел в стену и пропал из виду. Теперь я думаю, что, если бы сразу же повернул за ним, я бы тоже смог пройти сквозь нее. Но я просто остановился на тротуаре и посмотрел на место, где он только что был. Затем я коснулся рукой стены, она была из твердого кирпича.

«Когда‑нибудь, Дональд», — сказал я, — «когда‑нибудь…», и в одиночестве пошел кружным путем к самолетам.

«Дональд», — сказал я, когда добрался до поля. «Я пришел к выводу, что ты просто не живешь в этом мире».

Он удивленно посмотрел на меня с крыла своего самолета, где он учился заливать бензин в бак. «Конечно нет. Можешь ли ты мне назвать кого‑нибудь, кто живет в нем?»

«Что ты хочешь этим сказать, могу ли я назвать кого‑нибудь, кто живет? Я! Я живу в этом мире!»

«Превосходно», — похвалил он, как будто мне удалось самостоятельно раскрыть страшную тайну. «Напомни потом, что сегодня я угощаю тебя обедом. Я просто поражен, что ты умеешь постоянно учиться».

Это сбило меня с толку. Он говорил без сарказма и иронии; он был абсолютно серьезен. «Что ты хочешь сказать? Конечно же я живу в этом мире. Я и еще примерно четыре миллиарда человек. Это ты…»

«О, боже, Ричард! Ты серьезно! Обед отменяется. Никаких бифштексов, никаких салатов, ничего! Я‑то думал, что ты овладел главным знанием». Он замолчал и посмотрел на меня с сожалением. «Ты уверен в этом. Ты живешь в том же мире, что и, например, биржевой маклер, да? И твоя жизнь, как мне кажется, только что круто изменилась из‑за новой политики Биржевого комитета — от перераспределения министерских портфелей с пятидесятипроцентной потерей вложений для держателей акций? Ты живешь в том же мире, что и шахматист‑профессионал? Нью‑Йоркский открытый турнир начинается на этой неделе. Петросян, Фишер и Браун сражаются за приз в полмиллиона долларов. Что же ты тогда делаешь на этом поле в Мейленде, штат Огайо? Ты и твой биплан, „Флит“, выпуска 1929 года, здесь, на фермерском поле, и для тебя нет ничего важнее, чем разрешение использовать это поле для полетов, люди, желающие покататься на самолете, постоянный ремонт мотора и то, чтобы, не дай бог, не пошел град… Сколько же, по твоему, человек живет в твоем мире? Так ты стоишь там, на земле, и серьезно утверждаешь, что четыре миллиарда живут не в четырех миллиардах разных миров, ты серьезно собрался это мне доказать?» — он так быстро говорил, что начал задыхаться.

«А я уже прямо чувствовал, как картошка тает на языке», — сказал я.

«Очень жаль. Очень хотелось мне тебя угостить. Но с этим все, лучше и не вспоминать».

И хоть тогда я в последний раз обвинил его в том, что он не живет в этом мире, прошло еще много времени, прежде чем я понял слова, на которых открылась книжка:

Если ты немного потренируешься, живя как придуманный персонаж, ты поймешь, что придуманные герои иногда более реальны, чем люди, имеющие тело и бьющееся сердце.

Твой эгоизм — это мерило искренности твоего желания быть самим собой. Прислушивайся к его советам внимательно.

«Мы все свободны делать то, что мы хотим», — сказал он той ночью. «Ведь это так просто, ясно и понятно. Вот великий путь к управлению Вселенной».

«Да, почти. Ты забыл об очень важной детали», — уточнил я.

«Какой же?»

«Мы все свободны делать то, что хотим, пока мы не вредим кому‑либо», — напомнил я. «Я знаю, что ты хотел это сказать, но следует говорить вслух то, что имеешь в виду».

В темноте внезапно что‑то зашуршало, и я быстро взглянул на него. «Ты слышал?»

«Да. Похоже там кто‑то есть…» Он поднялся и ушел в темноту. Внезапно он засмеялся и произнес имя, которое я не расслышал. «Все нормально», — сказал он, — «нет, мы будем рады тебе… зачем тут стоять… пойдем, мы тебе действительно рады…»

Незнакомец отвечал с сильным акцентом, что‑то похожее на румынский. «Спасибо. Мне бы не хотелось вторгаться в вашу компанию.»

Вид человека, которого он привел с собой к костру, как бы это сказать, был несколько неожиданным для ночной поры в этих краях. В его облике было что‑то волчье, пугающее. Гладко выбритый мужчина небольшого роста, одет в вечерний костюм и черную накидку с красной атласной подкладкой, на свету он чувствовал себя неуютно.

«Я проходил мимо», — бормотал он. «Полем короче идти до моего дома…»

«Да ну…» — Шимода не верил этому человеку, знал, что он врет, и в то же время изо всех сил сдерживался, чтобы не расхохотаться. Я надеялся, что тоже вскоре все пойму.

«Устраивайтесь поудобнее», — предложил я. «Можем ли мы чем‑нибудь помочь?» На самом деле у меня не было такого уж сильного желания помогать ему, но он так ежился, что мне хотелось, чтобы он хоть немного расслабился, если конечно сможет.

Он посмотрел на меня с отчаянной улыбкой, от которой я похолодел. «Да, вы можете помочь мне. Мне это крайне необходимо, иначе бы я не попросил. Можно я попью вашей крови? Совсем чуть‑чуть? Это моя пища; мне нужна человеческая кровь…»

Может быть во всем виноват акцент, он знал английский не так уж хорошо, или я не понял его слов, но я вскочил на ноги быстрее, чем когда‑либо за много последних лет, подняв в воздух целую тучу соломинок.

Он отступил. Обычно я безобиден, но я не так уж мал, и, возможно, вид у меня был угрожающим. Он отвернулся. «Сэр, простите меня! Простите. Пожалуйста, забудьте, что я говорил что‑то о крови! Но понимаете…»

«Что вы там такое бормочите?» — от испуга мой голос звучал очень яростно. «Какого черта вам надо, мистер? Я не знаю, кто вы такой, может вы вроде вам…»

Шимода оборвал меня до того, как я смог закончить это слово. «Ричард, наш гость говорил, а ты его перебил. Пожалуйста, продолжайте, сэр; мой друг несколько нетерпелив».

«Дональд», — сказал я, — «этот тип…»

«Успокойся!»

Это настолько удивило меня, что я успокоился и с некоторым страхом вопросительно посмотрел на незнакомца, вытащенного из родной ему темноты на свет нашего костра.

«Пожалуйста, поймите меня. Я не виноват, что родился вампиром. Не повезло. У меня мало друзей. Но мне необходимо немного свежей крови каждую ночь, или я чувствую страшную боль, а если не достать ее дольше, то я не могу жить! Пожалуйста, мне будет очень плохо, — я умру — если вы не разрешите мне попить вашей крови… совсем немного, мне больше пол‑литра и не надо…» Он сделал шаг вперед, облизываясь, думая, что Шимода каким‑то образом руководит мной и заставит меня подчиниться.

«Еще один шаг, и кровь обязательно будет. Мистер, если вы только прикоснетесь ко мне, вы умрете…» Я бы не убил его, но я очень хотел связать его, для начала, и уж потом продолжить наш разговор.

Он, должно быть, поверил мне, поскольку он остановился и вздохнул. А затем, повернулся к Шимоде. «Ты доказал, что хотел?»

«Я думаю, да. Спасибо».

Вампир посмотрел на меня, улыбнулся, полностью расслабившись. Он наслаждался, как актер на сцене, когда представление закончилось. «Я не буду пить твою кровь, Ричард», — сказал он дружелюбно, на прекрасном английском и совсем без акцента. Прямо у меня на глазах он начал таять в воздухе, как будто внутри него выключился свет… через пять секунд он исчез.

Шимода опять подсел к костру.

«Я очень рад, что ты только пугал его!»

Я все еще дрожал от избытка адреналина в крови, готовый к схватке с монстром. «Дон, я не уверен, что я гожусь для этого. Может ты лучше расскажешь мне, что тут происходит. Например, что… это было?»

«Это был вампир из Трансильвании», — сказал он с еще большим акцентом, чем говорило то чудище. «Или, если быть точным, это была мыслеформа вампира из Трансильвании. Если ты когда‑нибудь захочешь рассказать о чем‑нибудь, а тебе покажется, что тебя не слушают, сотвори им небольшую мыслеформочку, чтобы проиллюстрировать то, что ты хочешь сказать. Тебе кажется, что я перестарался, эта накидка, клыки, акцент? Он слишком сильно тебя напугал?»

«Накидка была первоклассная, Дон. Но он был уж больно стереотипен, даже слишком… Мне вовсе было не страшно».

Он вздохнул. «Ну ладно. Но ты, по крайней мере, понял, о чем я говорил, и это главное».

«О чем ты говорил?»

«Ричард, когда ты так яростно набросился на моего вампира, ты поступал так, как ты сам того хотел, несмотря на то, что ты думал, что это повредит кому‑то. Он даже сказал тебе, что ему будет плохо, если…»

«Он собирался напиться моей крови!»

«Что мы делаем всякий раз, когда говорим людям, что нам будет плохо, если они не поступят, как мы этого хотим».

Я надолго замолчал, обдумывая все это. Мне всегда казалось, что мы свободны поступать, как пожелаем, если это не вредит кому‑нибудь, но это не подходило. Чего‑то не хватало.

«Тебя сбивает с толку», — подсказал он, — "общепринятая трактовка, которая на самом деле невозможна. Это слова «вредит кому‑нибудь» . Мы сами всегда выбираем, повредит нам это или нет. Решаем мы. И никто иной. Говорил ведь тебе мой вампир, что ему будет плохо, если ты не разрешишь ему напиться кровушки. Это его решение, что ему будет плохо, это его выбор. А то, что ты делаешь по отношению к этому — есть твое решение, твой выбор: дать ему напиться твоей крови; не обращать внимания; связать его; проткнуть ему сердце осиновым колом. Если ему не понравится осиновый кол, он свободен защищаться любым способом, по своему желанию. И каждую секунду жизнь ставит тебя перед новым выбором".

«Если посмотреть на это с такой точки зрения…»

«Слушай», — сказал он, — "это очень важно. Мы все. Свободны. Поступать. Так. Как. Мы того захотим" .

В твоей жизни, все люди появляются, и все события происходят только потому, что ты их туда притянул. И то, что ты сделаешь с ними дальше, ты выбираешь сам.

«Дон, разве тебе никогда не бывает одиноко?» — мы сидели в кафе, в городке Раперсон, штат Огайо, когда мне пришло в голову спросить его об этом.

«Я удивлен, что ты…»

«Тихо», — сказал я, — «я еще не закончил свой вопрос. Разве тебе никогда‑никогда не бывает хоть чуть‑чуть одиноко?»

«А что ты…»

«Подожди. Все эти люди, мы видим их всего несколько минут. Но иногда в толпе мелькнет лицо, появится прекрасная незнакомка, в глазах которой сверкают звезды, и мне хочется остаться и сказать ей: „Привет!“, побыть в одном месте, просто отдохнуть от скитаний. Но вот десять минут в воздухе позади, если она вообще отважится на полет, и она исчезает навсегда, а на следующий день я улетаю в Борбайвиль и уже больше никогда ее не увижу. Мне одиноко. Но я думаю, что не смогу найти друзей, готовых к многолетней дружбе, если я сам не такой».

Он молчал.

«Или смогу?»

«Мне уже можно говорить?»

«Сейчас, да». Гамбургеры в этом кафе были до половины завернуты в тонкую пергаментную бумагу, и когда начинаешь их разворачивать, из нее сыпятся зерна кунжута, зачем их только положили? Но гамбургеры были хороши. Он некоторое время молча ел, и я принялся жевать, думая о том, что он скажет.

«Понимаешь, Ричард, мы — магниты. Нет, не так. Мы — железо, а вокруг нас обмотка из медной проволоки, и мы можем намагнититься, когда захотим. Пропуская наше внутреннее напряжение через провод, мы можем притянуть все, что захотим. Магниту все равно, как он работает. Он такой, какой есть, и по своей природе, он одни вещи притягивает, а другие нет».

Я съел ломтик жареной картошки и строго глянул на него. «Ты забыл сказать об одном, как мне это сделать?»

"Тебе не надо ничего делать. Космический Закон, помнишь? Все подобное взаимопритягивается . Просто будь самим собой, спокойным, светлым и мудрым. Все происходит автоматически. Когда мы выражаем в этом мире самих себя, ежеминутно спрашивая: действительно ли я хочу это сделать? и совершаем поступки, только если ответом будет искреннее «Да», — автоматически это отводит от нас тех, кто не может ничему от нас научиться и притягивает тех, кто может, а также тех, у кого есть чему поучиться нам".

«Но в это надо очень сильно верить, а пока все это случится бывает так одиноко».

Он странно посмотрел на меня. «Вера тут ни при чем. Никакой веры не надо. Необходимо лишь воображение». Он расчистил стол, отодвинув тарелку с картошкой, соль, кетчуп, вилки, ножи, и мне стало любопытно, что же произойдет, что материализуется тут, прямо у меня на глазах.

«Если у тебя воображение с это кунжутное зернышко», — сказал он, для наглядности бросив в центр опустевшего стола настоящее зернышко, — «для тебя нет ничего невозможного».

Я посмотрел вначале на зернышко, а потом на него. «Вот хорошо, если бы вы, Мессии, собрались бы как‑нибудь вместе и договорились о чем‑нибудь одном. Я‑то думал, что если весь мир ополчается против меня, надо уповать на веру».

«Нет. В свое время я хотел исправить эту ошибку, но это оказалось не так‑то просто. Две тысячи, пять тысяч лет назад, они еще не придумали слово „воображение“, поэтому слово „вера“ — это лучшее, что в те времена Мессии могли предложить толпам своих последователей, жаждавших святости. Кроме того, тогда не было кунжута».

Я знал наверняка, что кунжут тогда был, но пропустил эту наглую ложь мимо ушей. «Так я должен представить себе, что я намагничиваюсь? Мне надо представить, как некая мудрая мистическая красавица возникает в толпе наших пассажиров на поле в Таррагоне, штат Иллинойс? Я могу это сделать, но на этом все и закончится, все останется только в моем воображении».


7041137494237218.html
7041180943343750.html
    PR.RU™